Recently in определения Category

История с фигурками началась давно, в 60-х, во всяком случае, именно тогда они начали выглядеть примерно так сейчас. Это были солдатики (G.I.) и ими просто  играли. Потом появились герои комиксов, много и разных, их стали выпускать аккуратно упакованными в коробку, открывать и доставать уже было не обязательно, теперь они красовались нераспечатанными, коллекция. Серия. Надо было собирать. Выпускались фигурки с намеренными «ошибками», ограниченным тиражом.
Дальше больше.

Основная идея  «Wonder Festival», продекларированная в каталоге, это «гаражное» творчество. Далеко не у всякого в Японии есть гараж, особенно в крупном городе, но идея ясна: делать то, что тебе хочется, как правило, воплощать любимых  героев в пластике (или специальной глине), из 2D в 3D).
Самые креативные, те, находят образ, у себя в голове и вот, пожалуйста, - шедевр, или приравненный к нему. Без иронии.
Но, как правило, фигурки, - это реплики, иногда даже, для пущей убедительности, рядом стояла PSP, на которой крутился фрагмент из аниме.
Один из важных для коллекционеров, журналов, так и называется -  "Relicant".
Тут же, на выставке, можно было увидеть как это делается: лепится вырезается, раскрашивается, более того стояла специальная машина(), которая по вашей трехмерной модели могла сделать фигурку, прям как нанофакс в Гибоновском романе «Идору».
«Нанофакс»  не совсем «гаражная» идеология).
 
И так, вначале были манга и аниме, а потом фигурка (полная копия или по мотивам). Т.е. она, с одной стороны представляет, презентируют нарратив (манги, аниме или RPG, что реже), с другой - это самостоятельный эстетический объект, но это больше для тех, кто не включен в сеть отношений отаку. Если вы не фан, то для вас это просто скульптурные минатюры, куклы.
В их, отчасти вызывающих позах, больше кэмпа (по Сюзан Зонтаг), больше аккуратного, отточенного, странного «энтузиазма».
Они держат желания на расстоянии, и заключают их в себе.
Это не замена либидозной суетности, не субститут коммуникаций, это искусство.
Не фетишизм. 
Здесь нет пигмалионовских претензий. Фигурка - это схема, план, абстракция, ловушка для желания. Посмотрите на исходник, на мангу. Фигурка это чистая, гомеоморфная, т.е. без разрыва смысла и сути реализация.
Но уже вещь.
Тактильна, но только на взгляд, хотя и можно потрогать.
Они не могут быть ближе (в подобии нам), даже если начнут двигаться как роботы, но этого быть не должно, потому что так, они не удержат напряжения момента, позы, жеста, чистого повторения (желания).
У вас обязательно должна быть хотя бы одна такая, тогда вы поймете, о чем я!)

Если про «я» можно говорить что в какой-то момент оно было, то теперь это ставится под сомнение. Некоторые приводят  в пример движение вегетарианцев, говоря, что попытка расширить нормы морали на обращение с животными, это ничто иное как утрата ориентиров в самом человеке.

«Я» проваливается, уходит за под кожу куда-то глубоко в тело или/и из тела вообще.
Уходит из места, из определенной локации и может вещать, манифестировать себя не только из тела (телом), а из любого другого места, например из Сети.
Мода, body modification, это уже не статусные символы, а метки времени, истории (как перформанса, как события).

История вместо географии, локации, ландшафта. Инстинкт «территории» , деливший когда-то на номадов и земледельцев (не в пример более агрессивных чем их визави), остался,  может быть в еще в iPode, создающем частное (как крайний случай).

«Плотность» времени через события, приводит к тому что достаточно короткой, по абсолютным , земледельческим, астрономическим меркам, сопряженности вещи/места и она (вещь/место) становится меткой (tag) в истории, личной истории, в жизни.

На них, как ракушки на кита, нарастают смыслы, и чем дольше я существую с ними, тем больше они оплетаются, затягиваются этими историями, событиями, смыслам, и в какой-то момент вещь/место исчезает под ними, занимает их собственное (реальное  - и если такое есть) место в памяти.  
Бывает, что приходишь, возвращаешься куда-то, а уже нет соответствия образов, не узнаешь, как-то плоско, пустынно.

Часто они (вещи/места) становятся «чистыми» тэгами, функционирующими (и в этом, видимо,  их высшая польза) как «пирожное Мадлен».

Эстетика номадов

Колесо как готический фетиш, посмотри на концепты Mazda. Механика как стиль -  открытая, как прозрачные корпуса  авто с шаржированной демонстрацией мощи движения цилиндров. Стим - панк. Назад к «природе» индустриализации, где всё так понятно и явно.
Наглядность движения, никаких скрытых узлов. Чистая анатомия. Как печатные машинки Этторе Соттсасса.  Его дизайн объекта как объекта магического.
Фетиш, когда-то, бренд - сейчас.

Структура потребления музыки меняется.
С одной стороны, её значение в жизни уже не осталось таким как в 60-х, а с другой стороны, - нет времени.
iPod сделал музыку сподручной. Цикл потребления укоротился: из Сети в ухо.
Кто-то еще покупает СD. Говорят, в Японии таких больше всего. Но, почему-то, по улице все ходят с iPodами, или с чем-то подобным, например, с "веретеном" от Sony  (ну во всяком случае так он, этот плеер, выглядит).
Всякое портативное устройство, становясь частью одежды, интенсифицирует информационный поток.
Музыку в продают по песням. Если вы автор и хотите концептуальности, то стройте пластинку как Картасар "62.Модель для сборки".

Что слушать?
Как ни странно, всё время хочется чего-то нового, более того, записанного буквально на днях, всё так, как будто музыка имеет свойство новостей: стареть.
Но она действительно стареет. Т.е. если это музыка не из моей личной истории, то она уже не может оцениваться с т.з. «современно – не современно», т.к. она не сопрягалсь, не сопереживалась с моим временем, со мной.

Музыки не бывает много.
Качество песни можно понять в течении, максимум куплета, ну, плюс припев для уверенности, тогда уж точно, всё становится ясно. С другим жанрами не так просто, но их и меньше.
Когда читаешь музыкальные журналы,  то это сродни гурманству, потому что потом начинается поиск, а за ним радость или разочарование, умноженное на все эти усилия. В любом случае, оно того стоит, потому что это уже какой то другой жанр, не музыка, не просто музыка, а её ожидание в сравнени с тем, что возникло по прочтении.
Поэтому, как можно реже стоит оглядыватся на сетевые рейтинги, советы и рекомендации. Пусть уж лучше профессиналы, возможно и ангажированные.

Но каждый раз история повторяется: стоя перед несколькими метрами винила, постоянно расыпающимися горками CD, думаешь, - а что бы послушать? 

Вышел сборник работ о культуре мобильных телефонов в Японии. Они тут называются кейтай (то есть что-то, что всегда носишь с собой). И их действительно носят с собой практически все. Технофетиш, как не крути, особенно для тех, кто помоложе и повеселей. Часто их телефоны обвешаны невероятным количеством, как амулетов, так и маленьких игрушек, которые просто милые (каваи, как тут говорят).

Эти ребята могут рассылают SMSки сразу пятерым, в компанию, сейчас виртуальную, а так — вполне реальную. Лишь около 7–8 % никогда не встречались в реале. Кейтай настолько же необходим, как умение здороваться, благодарить и извиняться. Это часть социального организма.
Едешь в электричке или метро и в silent mode отправляешь письма или ходишь по сети. Впрочем, можно играть, слушать музыку и даже смотреть телевизор.
В любом другом месте — говоришь, говоришь, говоришь.

Если в Америке, как пишут авторы сборника, звонок на мобильник это нечто раздражающее, то звонок в кейтай — это, в конце концов, поддержание нормальных отношений со всеми. От семьи до работы и друзей.

В обществе, где коллектив — это важно или даже очень важно, такое общение — просто необходимость.
Это технология, которая не создает кокона. Ее существование абсолютно прозрачно, она фетишизируется не больше, чем любимая игрушка.

Это просто вещь, которую можно и нужно использовать.
В нее не надо лезть и настраивать, софт не ваша проблема, его как бы нет, если двигаться дальше по этой линии, то по пути нам встретятся игровые приставки — вставил картридж и играй, потом Маки, не требующие жесткого вмешательства в систему, потом Windows, ну и, наконец, nix’ы, системы с открытом кодом (это не значит, что вы тут же должны что-то править, но, в принципе, можете).

Кейтай — это абсолютная социальная технология, коммуникация в чистом виде, из любого места и любому. Япония не демонстрирует чего-то особенного, разве что очень яркий пример того, что технологии, лишь вытягивают из общества и/или индивида то, что там уже было, ничего сверх того, что было бы понятно и привычно, иначе бы это так не продавалось.

Компьютеризация Америки — это путешествие протестантизма веберовского толка, — отсюда и ноутбуки и хот-споты: я всё время ношу собой всю мою библиотеку, весь мой Интернет, всю мою почту, я — портал, особенно вместе со своим блогом и не одним. Смартфон для меня был бы хорош, но… в него не вставить DVD.

Кейтай же — это wired, точка, в которой ты подключен к своему миру.

Можно только удивляться, почему podcasting появлялся так медленно в той волне блогов, которая двигалась, как кажется, совсем не так, как ЖЖ…

Что и говорить, культ Мака, похоже, непобедим. У него история. А ни что не крепит миф, как туман времени, в который опущены его корни. Когда держишь в руках iPod и чувствуешь его тяжесть, он, как всякая настоящая вещь с историей, ощущается не легкостью пластика, а теплом согретого в руке металла.

Аудио-блог — это оставленное на автоответчике в Сети послание. На вечное хранение. Конечно, если ты сказал что-то достойное памяти.
В конце концов — это твое радио.
Не утомительный стриминг. А нечто квантованное, как мысль или ощущение.
Это персональная коммуникация в чистом виде. Может быть, поэтому на сайте BBC вы обнаружите только rss-ленту, но не меченные тегами для подкастинга mp3-файлы.
Это другая технология и другая идеология. Это просто радио. Отложенное в радиопрограммах. И столь редкое в своем индивидуальном голосе.

Оно говорит не только для тебя. И ты это знаешь, и оно. Заметь: оно! Не он, не она, а ОНО, большое или маленькое, но множественное, и потому невероятное в своей индивидуальности до конца, когда за тобой не стоит ни редактор, ни спонсор, никто.
Хотя, если ты сам будешь рекламировать что-то, — это уже будет просто совет. Пусть и оплаченный :-)

Анонимность письма растворяется в голосе. В голосе подкастера, а не диджея на радио. Подкастер случаен, как попутчик, он постоянен, как сосед, но он всегда один.

В конце концов, технологии становятся словарем, тезаурусом, из которого в нужныймомент можно вспомнить нужное слово, хотя и можно придумать, что-то к случаю, в состоянии чрезвычайного напряжения.

Включившись в подкастинг, мы занимаем новые рубежи в обороне за идентичность.

Путешествие за музыкальным центром.

Пустые пространства архитектуры “международного стиля”. Радостная и холодная наготы (пост)индустриальных построек, — то, что останется от человеческой цивилизации, когда исчезнет человек. Собственно, о нем уже ничего и не напоминает. Автономное совершенство техносферы. Люди, впрочем, все же обитают в этом пейзаже и кажутся в нем — из высот техносферы — жучками. Одинокие в своих проблемах, желаниях и преступлениях. Их скопления либо функциональны (свадьба, похороны, исполнение корпоративных обязанностей), либо прагматичны. Главные герои вместе — по традиции. По старой и отчего-то не вымирающей традиции дружбы. Эта дружба уже не эротична (эротика к ней лишь дополнительна, как запускаемое приложение), какой она была у Платона. Она вдохновляется не верностью абстрактному статусу как в рыцарском служении. Эта дружба приходит из эпохи авангарда: дружба как объединение в команду друзей: “четверо смелых”, “семь самураев”, “трое танкистов”. Дружба для дела и ради дела. Дело и заменяет — и эрос, и служение. Главный герой — рыцарь лишь постольку, поскольку он профессионал и специалист. Он не рождается им, но приходит из ничего и из никого, обретая и нарабатывая — знания и опыт, мастерство и умение. В этом становлении он может даже обрести новое имя. Его профессионализм направлен к технике. Он знает — как. Как сделать так, чтобы это сработало или сломалось, закрутилось или остановилось. Он знает места, куда надо нажать, ткнуть, ударить, ввести, впаять. Ему не нужно знать — почему. Задания и цель — внешние по отношению к его работе и его опыту. Ценности и мораль существуют в ином измерении его бытия. Даже сознавая причину и повод, план и сверхзадачу, он — вне этих “абстракций”. Он автономен им. Так же, как автономна им его техника, внутри которой только и может быть скрыта тайна, или скорее, загадка, — как неизвестный х, знание о чем-то или чего-то. Он и сам — разрешимая загадка, субъект функционирования машины, человек сосчитанный специалистами. В мире технической предсказуемости только такой человек и может быть его приложением. Потому этот мир и пуст, ибо человек в нем не более, чем продолжение тактико-технических характеристик и спецификации на поставку, чем метка (её звали Никита) или помеха в работе совершенной техники (bugs), не более, чем контингенция техники, в его зависимости и случайности по отношении к ней. Наш мир. Мир Нового Средневековья, цивилизации обретаемого (или присваиваемого) статуса, культуры традиционной постольку, поскольку традиция в ней выполняет уже не функцию наследования, но сохранения и объединения контингенций, общества аристократичного постольку, поскольку единственными приличными людьми в ней оказываются аристократы, а техническая верность службе — высшей ценностью.

Hi-Fi Dark Ages.

В современной исторической науке стало уже вполне привычным понятие поливариантности, причем не только в применении к самому историческому процессу (“все могло случиться совсем по другому или несколько иначе, если бы…”), но и к самой исторической науке. Историю можно описывать и анализировать по-разному, в зависимости от имеющихся у автора исторического труда предпосылок и используемого им научного языка. Образ “сад расходящихся тропок” истории—как модель и самой истории (исторического процесса), и описания истории—стал уже вполне прозрачным и очевидным. Представление о поливариантности истории—только одно из следствий онтологического уравнивания “истории событий” и “истории о событиях”, снятия традиционного различения historia res gestae и historia rerum gestarum, при котором самому историческому процессу придается тот же онтологический статус, которым обладает историография, т. е. статус текста. Такая онтологическая революция оказывается возможной прежде всего в рамках культурно-семиотического подхода, реализуемого в работах исследователей московско-тартусской школы (Б. А. Успенского, Ю. М. Лотмана и др.). Б. А. Успенский, конструируя семиотическую интерпретацию истории, пишет: “…исторический процесс может быть представлен… как процесс коммуникации, при котором постоянно поступающая информация обусловливает ту или иную ответную реакцию со стороны общественного адресата… В качестве кода выступает при этом некоторый “язык” (этот термин понимается, разумеется, не в узком лингвистическом, а в широком семиотическом смысле), определяющий восприятие тех или иных фактов… в соответствующем историко-культурном контексте. Таким образом, событиям приписывается значение: текст событий читается социумом”1.

Интерпретация исторического процесса как текста, безусловно, перспективна. Хотя бы потому, что дополняет уже имеющийся у историографии инструментарий анализа исторического процесса языком и методикой анализа текста. Однако в полной мере потенциал “текстуализации” самой истории может раскрыться только в том случае, если мы сможем построить внятную и связную модель того языка, на котором пишется текст истории. Эта модель является тем более необходимой, что в рамках культурно-семиотического подхода такая модель, собственно, отсутствует, а представления о природе языка коммуникации социума с самим собой оказываются в сфере априорной очевидности. С точки зрения Б. А. Успенского важен результат “приписывания значения событию”, а адресант сообщения, механизм этого процесса—не существенны, в том числе и потому, что все происходит в “системе общественного сознания”2.

Вполне понятно, что, коль скоро событие уже означено (семантически нагружено), то границы между текстом событий и текстом о событиях просто не существует, даже на уровне субстрата этих текстов, их материала. Неоднородность языков, однако, остается. Одно и то же событие может иметь разный “языковой” статус в языке внутрисоциальной коммуникации и языке ее описания: событие может быть “прочитано” (иметь последствия, если речь идет на языке внутрисоциальной коммуникации, или быть вписано в серию причин и/или серию последовательностей—на языке историографии) в одном языке и “не прочитано” (не получить реакции общества или оказаться незамеченным) в другом. В конце концов, текст истории происходит, а текст исторического труда создается. И при всем сходстве социума и отдельного индивидуума, постулируемом культурно-семиотическим подходом, остается онтологическая разница языков, функционирующих посредством социума и посредством индивида, разница в самих принципах их устройства и функционирования.

Попытаемся построить модель коммуникации на языке исторического процесса (или, что то же самое, модель порождения текста исторического процесса). Событие истории проявляется (или существует), прежде всего, как физическое взаимодействие его прямых агентов и окружающей социальной среды. В качестве физического взаимодействия событие распространяется по каналам внутрисоциальных связей, трансформируясь, оказывая воздействие на всех вовлеченных в сферу его влияния. Оно возмущает социальную ткань, приводя в движение не только отдельных агентов социального действия, но и конфигурацию связей между ними.

Уходя в прошлое, событие оставляет—более или менее глубокие—следы на теле (или в теле) социума, т. е. мы можем говорить о “вписываемости действия в ткань истории, на которую оно накладывает отпечаток и в которой оставляет свой след; в этом смысле можно говорить о явлениях архивирования, регистрирования (английское record), которые напоминают письменную фиксацию действия в мире” 3 . Преобразуясь в след, событие не просто уходит, оно стирает самого себя своими же следами. Как физическое возмущение событие, безусловно, обладает и коммуникативным измерением. Его коммуникативность (информативная и репрезентативная нагруженность) предопределена его априорной осмысленностью, имманентной любой человеческой деятельности: “Действие несет в себе изначальное сходство с миром знаков в той мере, в какой оно формируется с помощью знаков, правил, норм, короче говоря,—значений”, и далее: “…человеческая деятельность, будучи символически опосредованной, прежде чем стать доступной внешней интерпретации, складывается из внутренних интерпретаций самого действия; в этом смысле сама интерпретация конституирует действие. …Таковы свойства, которые превращают действие, поддающееся прочтению, в квазитекст” 4 .

Очевидно, что помимо предзаданной означенности, событие, происходя, начинает свое существование и в виде фрагмента человеческой памяти, и в виде внешнего—зафиксированного или пересказанного—описания происходящего (происшедшего), его оценки, анализа и т. д., далее транслируясь в историческую запись (письменное свидетельство). Различение информационного носителя крайне существенно, поскольку непосредственное восприятие события исчерпывающе не сводимо к любой его внешней фиксации (или композиции фиксаций) языковыми и/или аудиовизуальными средствами. Именно эта несводимость, равно как и неизбежная редукция непосредственного восприятия события, являются источником многовариантного (синхронического, а потом и диахронического) проявления события в историческом процессе: событие пересказывается и, тем самым, трансформируется. Случившись, событие умирает, давая жить своему следу, независимому от своего источника. Физический след события тделяется от него самого, от вовлеченных в него агентов и их взаимосвязей: “…можно было бы говорить о перспективном значении действий в отличие от их актуальной значимости; благодаря автономизации… действия, направленные на мир, вводят в него долговременные значения, которые претерпевают ряд деконтекстуализаций и реконтекстуализаций…” Живет уже не непосредственное восприятие события, но его информационный след, воспоминание о нем, его пересказ, интерпретация, анализ, оценка. Событие умирает, стираясь наслоениями своих следов.

Необходимо отметить одно крайне важное обстоятельство: “физика” и “метафизика” события и его последствий (вторичных-по отношению к нему-событий) претерпевают постоянное, хотя и затухающее со временем, взаимопревращение. Возмущение социальной ткани получает информационный отклик, который, в свою очередь, продуцирует реакцию социума. Причем, если принять во внимание значимую и отчасти неизбежную перформативность (т. е., в некотором смысле, “физику”) акта коммуникации, то провести границу между “физическим” и “метафизическим” измерением события окажется, зачастую, едва ли возможным Нельзя пройти и мимо еще одного параметра исторического процесса, который вносит свои существенные коррективы во взаимоотношения обоих измерений события: вычленение самого события из ряда “предпосылки-событие-последствия” (или какого-то иного ряда событий) уже является интерпретацией происходящего, поскольку, говоря о самом историческом процессе, корректнее говорить не о событиях, но о потоке происходящего. Если постулировать событие как отдельное высказывание текста исторического процесса, то оно никогда не случается в одиночестве, оно всегда уже в контексте других высказываний. Более того, вне этого контекста событие не существует и не могло бы существовать. Перефразируя П.Рикера, можно сказать, что говорить о событии-”значит сопоставлять такие термины, как цель (проект), агент, мотив, обстоятельства, препятствия, пройденный путь, соперничество, помощь, благоприятный повод, удобный случай, вмешательство или проявление инициативы, желательные или нежелательные результаты” 6.

Вне контекста событие не постигаемо не только с точки зрения истории (она всегда пишется вслед за событием, даже если это просто историческая хроника), но, что более важно, с точки зрения самого социума. Событие не может быть “прочитано” социумом вне событийного же контекста. Будучи всегда в контексте, события не только являются последствиями одних событий и причинами других, они еще и наслаиваются друг на друга, пересекаются, входят в отношения взаимосвязи, сочленения, соподчинения, противоречия. Исторический процесс, взятый ка внутрисоциальная коммуникация (обмен физическими и информационными воздействиями) оказывается непрерывно происходящим порождением множества событий-”высказываний”. Продолжая метафору Ролана Барта, можно, в этом смысле, говорить о “гуле истории”, в котором нагромождаются друг на друга шорох, шелест, шепот и перезвон повседневности, лязгающий речитатив производства и экономики, затухающие раскаты катаклизмов, катастроф и войн, дребезжанье политики: так звучит общество, так разговаривает история, Только в уникальных случаях все прочие звуки истории могут быть заглушены каким-то одним (и то, не надолго): социальная ткань прорывается и все общество вынуждено приниматься за его починку или начинать ткать ее заново. Только для таких случаев могла бы подойти (да и то с некоторыми натяжками) линейная модель внутрисоциальной коммуникации Б. А. Успенского: сигнал—реакция. В обществе же одновременно происходит множество событий, вызывающих физическое и информационное возмущение сети социальных взаимодействий. Мы даже не можем просто говорить о множественных сигналах и множественных реакциях, потому что сигналы и реакция наслаиваются друг на друга, вступая в сложную трансмутацию. Кто, собственно, откликается на сигнал в данном случае? Лишь в упомянутых уникальных случаях—это общество, а в некатастрофическом историческом процессе—это отдельные исторические агенты, в качестве которых могут выступать индивиды, референтные группы (фрагменты социальной ткани), легитимные или стихийные социальные корпорации (институты, общины, движения и т. д.).

Модель Успенского базируется на образе социума как тела, ко всему прочему еще обладающего “общественным сознанием”. Метафора тела по отношению к социуму исключительно уместна, но вот только “сознание” общества (так условно назовем инстанцию, ответственную за реакцию на сигнал—или ответ на событие-“высказывание”) в норме—это множественное сознание шизофреника. Если общество и способно думать, то только одновременно обо всем, ведя разговор одновременно со всеми своими органами (глубже—клеточками), к тому же, органами фантазматическими или виртуальными.

Если продолжить метафору “гула истории”, то труд историка можно представить как работу звукооператора, имеющего дело с местами искаженной, а местами и просто стертой звукозаписью, и старающегося придать доставшемуся ему материалу внятный (т. е. постигаемый) вид. Очевидно, что в этой работе не обойтись без корректив, фильтрации, трансформации звукового спектра, наложения добавочных мелодий и т. д. Необходимость трансформации материала тем более понятна, что сам историк находится внутри социума,—его кабинет не обит пробкой, и гул (правда уже в том числе и его собственной) истории сопровождает его работу.

Скажем, вслед за Рикером, что события, “как и книги, являются произведениями, открытыми множеству читателей. Как и в сфере письма, здесь то одерживает победу возможность быть прочитанными, то верх берет неясность и даже стремление все запутать”.

Будущего нет – говорили панки. Нет и прошлого – раздумывали киберпанки.
Что же происходит сейчас, в мире, где цифровые машины становятся как частью тела, так и мысли? Разве можно это объяснить по прочтении Аристотеля, Ансельма Кентерберийского или “Суммы технологии”?
Стоит встать на цыпочки и заглянуть сюда из будущего.
Мы называем такой метод “археологией современности”.

“Совы не то, чем они кажутся”. И не только совы…

Не то, чем оно кажется, — все, что касается нас и чего касаемся мы. Этим различием и занимается культурная антропология. Она давно уже перешла от исследования исключительно архаических культур к исследованию культур современных, сохранив, однако, точку зрения, направленную из будущего в прошлое.
Стоит сделать и еще один шаг: исследовать настоящее с точки зрения будущего.

Будущее уже где-то здесь, рядом с нами. И грядущее уже не маячит где-то за дальними горизонтами, а совершается прямо сейчас, в тот самый миг, когда Вы читаете этот текст на экране монитора.
Заглядывая из “уже будущего” — сквозь настоящее — в “уже прошлое”. На этой грани мы и пытаемся увидеть и прочитать то вокруг нас, что только кажется совой или собой, автомобилем или зоопарком, компьютером или сетью, являясь…